Неточные совпадения
Она пряталась от него или выдумывала болезнь, когда глаза ее, против воли, теряли бархатную мягкость, глядели как-то сухо и горячо, когда на лице лежало тяжелое облако, и она, несмотря на все старания, не могла принудить себя улыбнуться, говорить, равнодушно слушала самые горячие новости политического
мира, самые любопытные объяснения нового шага в науке, нового творчества в
искусстве.
— «Русская интеллигенция не любит богатства». Ух ты! Слыхал? А может, не любит, как лиса виноград? «Она не ценит, прежде всего, богатства духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению
миром и очеловечению человека, к обогащению своей жизни ценностями науки,
искусства, религии…» Ага, религия? — «и морали». — Ну, конечно, и морали. Для укрощения строптивых. Ах, черти…
«Да, здесь умеют жить», — заключил он, побывав в двух-трех своеобразно благоустроенных домах друзей Айно, гостеприимных и прямодушных людей, которые хорошо были знакомы с русской жизнью, русским
искусством, но не обнаружили русского пристрастия к спорам о наилучшем устроении
мира, а страну свою знали, точно книгу стихов любимого поэта.
— Загадочных людей — нет, — их выдумывают писатели для того, чтоб позабавить вас. «Любовь и голод правят
миром», и мы все выполняем повеления этих двух основных сил.
Искусство пытается прикрасить зоологические требования инстинкта пола, наука помогает удовлетворять запросы желудка, вот и — все.
В разных
мирах живут служители культа и теологии, ученые и изобретатели, политические деятели, социальные реформаторы и революционеры, писатели и деятели
искусства, люди деловые, поглощенные хозяйством и т. д.
Глядя на эти задумчивые, сосредоточенные и горячие взгляды, на это, как будто уснувшее, под непроницаемым покровом волос, суровое, неподвижное лицо, особенно когда он, с палитрой пред мольбертом, в своей темной артистической келье, вонзит дикий и острый, как гвоздь, взгляд в лик изображаемого им святого, не подумаешь, что это вольный, как птица, художник
мира, ищущий светлых сторон жизни, а примешь его самого за мученика, за монаха
искусства, возненавидевшего радости и понявшего только скорби.
В артистическом
мире около этого времени образовалось «Общество
искусства и литературы», многие из членов которого были членами «среды».
Символическое
искусство не разрывает связи двух
миров, как это делает эстетический идеализм, примиряющийся на одной лишь художественной мечтательности, — оно прозревает эту связь, есть мост от низшей реальности к высшей, ad realiora.
Каждый творческий акт стремится стать абсолютным не только по своему источнику, ибо в нем ищет выразиться невыразимое, трансцендентное всяким выявлениям ядро личности, — но и по своему устремлению: он хочет сотворить
мир в красоте, победить и убедить ею хаос, а спасает и убеждает — кусок мрамора (или иной объект
искусства), и космоургические волны бессильно упадают в атмосфере, тяжелой от испарений материи.
Если же он сознательно или бессознательно, но изменяет верховной задаче
искусства, — просветлять материю красотой, являя ее в свете Преображения, и начинает искать опоры в этом
мире, тогда и
искусство принимает черты хозяйства, хотя и особого, утонченного типа; оно становится художественною магией, в него все более врывается магизм, — в виде ли преднамеренных оркестровых звучностей, или красочных сочетаний, или словесных созвучий и под.
Таков естественный антагонизм между хозяйством и
искусством, порождение двойственного и незавершенного
мира.
Но вместе с тем оно должно оставаться
искусством, ибо, только будучи самим собой, является оно вестью горнего
мира, обетованием Красоты.
Греческому умозрению, которое в этом отношении идет параллельно с откровениями греческого
искусства, как самая бесспорная истина о
мире, открылось, что в основе явлений лежит
мир запредельных идей — сущностей.
Из этого самосознания рождается космоургическая тоска
искусства, возникает жажда действенности: если красота некогда спасет
мир, то
искусство должно явиться орудием этого спасения.
Одно для него стоит твердо, именно, что художник творит красоту наряду с природой, а до известной степени, и вопреки природе; он создает свой собственный
мир красоты в пределах своего
искусства.
В красоте природы, как в созданиях
искусства, ощущается частичное или предварительное преображение
мира, явление его в Софии, и красота эта своим эросом поднимает человека в
мир вечных образов идей, трепетные кони возносят верного возницу к животворящему солнцу, по незабвенному образу платоновского «Федра».
Если трагедия понимающего свои границы хозяйства состоит в сознании прозаичности, порабощенности, бескрылости своей, то трагедия
искусства — в сознании своего бессилия, в страшном разладе между открывшейся ему истинной велелепотой
мира и наличной его безобразностью и безобразием.
Отсюда недалек путь уже к совершенно ложному самосознанию, что не Красота создает
искусство, призывая к алтарю своему его служителя, но
искусство само творит красоту, поэтому художник есть бог, который созидает радужный
мир мечты и сказки по образу своему и подобию.
Красота в природе и красота в
искусстве, как явления божественной Софии, Души
Мира, имеют одну сущность.
Человек в своем духе обладает всеми
искусствами, почему он и способен их воспринимать, а кроме того, еще
искусством природы, — даром созерцать красоту
мира.
Хозяйство активно воздействует на
мир, киркой и мотыгой оно разрыхляет и перепахивает его «землю»,
искусство же оставляет ее незатронутой и лишь создает на земле или над землею свой особый
мир красоты.
Искусство, не как совокупность технически-виртуозных приемов, но как жизнь в красоте, несравненно шире нашего человеческого
искусства, весь
мир есть постоянно осуществляемое произведение
искусства, которое в человеке, в силу его центрального положения в
мире, достигает завершенности, ибо лишь в нем, как царе творения, завершается космос.
Но это преображение, осуществляемое в
искусстве, частично, мгновенно и мимолетно, и тем сгущеннее кажется мрак внесофийного или антисофийного состояния
мира.
«Красота спасет
мир», но этим отнюдь еще не сказано, что это сделает
искусство, — ибо само оно только причастно Красоте, а не обладает ее силою.
Искусство иерархически стоит выше хозяйства, ибо область его находится на грани двух
миров. Оно зрит нездешнюю красоту и ее являет этому
миру; оно не чувствует себя немотствующим и сознает свою окрыленность.
Искусство обладает даром видеть
мир так, что зло и уродство исчезают, растворяются в гармоническом аккорде.
Искусство, таким образом понятое, хочет лишь уводить из этого
мира, завораживать, пленять, создавая свой
мир сладостных грез.
Но эпоха
искусства естественно приближается к концу, когда в
мир грядет сама Красота.
Но само
искусство, возвещающее это евангелие Красоты, призвано ли оно действительно спасти ею
мир, воззвать к бытию в красоте не только кусок мрамора, но и всю тяжелую, безобразную плоть
мира, совершить софиургийный акт мирового преображения?
Искусство не имеет дела с утилитарными оценками этого
мира, ибо оно зачаровано красой иного, горнего
мира и стремится сделать ее ощутимою.
Факт культа, как и
искусства, наглядно свидетельствует о той истине, что не о хлебе едином живет человек, что он не есть economic man, меряющий
мир меркантильным аршином, но способен к бескорыстию и вдохновению.
Когда бы все так чувствовали силу Гармонии! Но нет: тогда б не мог И
мир существовать; никто б не стал Заботиться о нуждах низкой жизни, Все предались бы вольному
искусству! Нас мало избранных, счастливцев праздных, Пренебрегающих презренной пользой, Единого прекрасного жрецов.
Искусство же остается залетным гостем в этом
мире, который оно только тревожит вестью о
мире ином.
Хозяйственный труд есть мощь, — магия этого
мира;
искусство же перед лицом
мира бессильно и безответно.
Искусство было для меня всегда погружением в иной
мир, чем этот обыденный
мир, чем моя собственная постылая жизнь.
Я вижу смысл
искусства в том, что оно переводит в иной, преображенный
мир.
В этом упреждении преображения
мира смысл
искусства.
Я называю буржуа по духовному типу всякого, кто наслаждается и развлекается
искусством как потребитель, не связывая с этим жажды преображения
мира и преображения своей жизни.
Дюма, быть может, еще менее хромал на эту ножку. Его все-таки занимали вопросы общественной морали и справедливости. И его интерес к театру, к изящным
искусствам делал его беседу более разнообразной. И его ум, меткость суждений и независимость взглядов делали его разговор все-таки менее личным и анекдотическим, чем с большинством французов из литературного и артистического
мира.
В"Библиотеке"он писал письма на художественные темы; не только о театре, но и по вопросам
искусства. В работе он был ленивенек, и его надо было подталкивать; но в нем дорог был его искренний интерес к
миру изящного слова, какого я не видал в такой степени в его сверстниках.
Мой этюдец я мог бы озаглавить и попроще, но я тогда еще был слишком привязан к позитивному жаргону, почему и выбрал громкий научный термин"Phenomenes". Для меня лично после статьи, написанной в Москве летом 1866 года, — "
Мир успеха", этот этюд представлял собою под ведение некоторых итогов моих экскурсий в разные области театра и театрального
искусства. За плечами были уже полных два и даже три сезона, с ноября 1865 года по май 1868 года.
«За границу»-Липецкие знакомства-Беготня по Парижу-Вырубов-Возвращение в Латинский квартал-Театры Наполеоно III-Французкая комедия-Французкие драматурги-Русские в Париже-Привлекательность Парижа-Литтре-Мои кредиторы не дремали-Работа в газетах-Сансон-Театральные профессора-Театральная критика-Гамбетта-Рикур-Наполеон III-Шнейдер-Онегин-В Лондоне-Английские манеры-Нормандия-Возвращение в Париж-"Жертва вечерняя"-Разнообразие парижской жизни-Гамбетта-Гамбетта, Рошфор, Фавр-Тьер-Французские литераторы-Лабуле-Сорбонна-Тэн-Повальное жуирство-О русских эмигрантах-Газетные мастера-Опять Лондон-Лондонская громадина-Луи Блан-Блан и Марлей-Джордж Элиот-Милль-Дизраэли-Спенсер-Театральный
мир Лондона-Английские актеры-Контрасты мировой культуры-В Лондоне все ярче-Английское искусство-Английские увеселения-На континент
Британский гений в
мире пластического
искусства был уже блистательно представлен"Национальной галереей","Кенсинтонским музеем"и другими хранилищами. В Британском музее с его антиками каждый из нас мог доразвить себя до их понимания. И вообще это колоссальное хранилище всем своим пошибом держало вас в воздухе приподнятой умственности. Там я провел много дней не только в ходьбе по залам с их собраниями, но и в работе в библиотечной ротонде, кажется до сих пор единственной во всей Европе.
В книгу «Столицы
мира» я, главным образом, занес мои встречи и знакомства с западными выдающимися деятелями политики, литературы,
искусства, общественного движения.
Никогда, даже и в студенческое время, я не жил так молодо, содержательно, с такой хорошей смесью уединения, дум, чтений и впечатлений от «столицы
мира», которыми я не злоупотреблял, почему все, что я видел «по ту сторону реки», делалось гораздо ярче и ценнее: начиная с хранилищ
искусства и памятников архитектуры, кончая всякими зрелищами, серьезными или дурачливыми.
Не желая повторяться, я остановлюсь здесь на том, как Урусов, именно в"Библиотеке"и у меня в редакционной квартире, вошел в жизнь писательского
мира и стал смотреть на себя как на литератора, развил в себе любовь к театру, изящной словесности и
искусству вообще, которую без участия в журнале он мог бы и растратить гораздо раньше.
Соперники в
искусстве брани,
Не знайте
мира меж собой...
Постепенно уходит он от
мира, уединяется, окружает себя иным
миром любимых книг, произведений
искусства, запахов, звуков, создает себе искусственную чувственную обстановку, иллюзию иного
мира,
мира родного и близкого. Des Esseintes грозит гибель, доктор требует, чтоб он вернулся к обыкновенной здоровой жизни, но он не хочет идти ни на какие компромиссы с ненавистной действительностью.
Истончившийся и разложившийся натурализм в
искусстве незаметно переходит в декадентство, а затем в символизм, который есть уже переход к иному
миру.
Всякое явление в
мире науки и
искусства, всякая новая знаменитость будили в нем вопрос: «Почему это не я, зачем не я?» Там на каждом шагу он встречал в людях невыгодные для себя сравнения… там он так часто падал, там увидал как в зеркале свои слабости… там был неумолимый дядя, преследовавший его образ мыслей, лень и ни на чем не основанное славолюбие; там изящный
мир и куча дарований, между которыми он не играл никакой роли.